Арвардан не раз задумывался над этим. Он мог бы спокойно есть за одним столом с землянином, даже ночевать с ним под одной крышей в случае нужды… при условии, что землянин будет достаточно чистоплотным и здоровым. В общем, Арвардан во всем обращался бы с ним как с равным. Но, нельзя отрицать, все время бы сознавал, что землянин есть землянин. Тут уж ничего не поделаешь. Вот что значит вырасти в атмосфере нетерпимости… такой всеобъемлющей, что она почти не замечается, такой насыщенной, что ее аксиомы воспринимаются как вторая натура. Только сменив атмосферу, можно оценить, что это такое.
Вот ему и представился случай испытать себя. Он летел в окружении одних только землян и чувствовал себя почти естественно – разве что чуточку напряженно.
Он смотрел на ничем не примечательные, обыкновенные лица своих попутчиков. Говорили, что земляне не такие, как все, но вот этих он не отличил бы в толпе от жителей других планет. Женщины были недурны собой. Тут Арвардан сдвинул брови. Нет уж, всякая терпимость имеет предел. Брак с землянкой, например, вещь совершенно немыслимая.
Сам самолет, по мнению Арвардана, был тесным и несовершенным. Двигатель, конечно, был ядерный, но использовался далеко не в полную силу. Да и защита была не на высоте. Видимо, рассеянная гамма-радиация и высокая плотность нейтронов в атмосфере не так уж волнует землян.
Арвардан залюбовался видом. Из густо-багровой верхней стратосферы Земля представляла собой сказочное зрелище. Огромные, затянутые туманом и густо усеянные освещенными облаками пространства суши отливали оранжевым оттенком пустыни. Позади медленно отступала от стратоплана мягкая мохнатая ночь, где светились радиоактивные зоны.
От окна Арвардана отвлек общий смех, центром которого казалась пожилая пара, оба в теле и оба веселые.
Арвардан толкнул локтем своего соседа.
– Что там такое?
– Да вот, они уже сорок лет женаты и теперь совершают Большой тур.
– Большой тур?
– Ну да, кругосветное путешествие.
Пожилой супруг, раскрасневшись от удовольствия, без устали болтал, а жена периодически вмешивалась, дотошно поправляя его в совершенно незначительных деталях – вполне добродушно, Публика слушала их с большим участием, и Арвардану подумалось, что земляне ничуть не менее человечны, чем прочие обитатели Галактики.
– А когда вам на Шестьдесят? – спросил кто-то.
– Через месяц, – весело отвечали супруги. – Шестнадцатого ноября.
– Что ж, надеюсь, вам повезет и день будет хороший. Мой отец отправился на Шестьдесят в такой проливной дождь, которого я сроду не видывал. Я ехал с ним – надо же было составить старику компанию в такой день, – и он все время жаловался. У нас была открытая двухколеска, и мы промокли до нитки. «Слушай, папа, – говорю я ему, – ты-то на что жалуешься? Мне ведь еще и обратно ехать придется, но я молчу».
Все покатились со смеху, не отставала и пара юбиляров. Но Арвардана охватил ужас – в нем зародилось отчетливое невеселое подозрение, И он спросил человека рядом с собой:
– Шестьдесят, о которых они говорят, это ведь эвтаназия? То есть когда человеку исполняется шестьдесят, его пускают в расход, да?
Но тут Арвардану стало не по себе: сосед, подавившись собственным хохотом, устремил на него долгий подозрительный взгляд и наконец сказал:
– А что же еще-то?
Арвардан сделал неопределенный жест и глуповато улыбнулся. Он знал об этом законе, но знание было чисто академическим. Одно дело – читать об этом в книге, обсуждать это в научном журнале, и совсем другое – вдруг понять, что это касается живых людей, что все окружающие тебя мужчины и женщины не могут по закону жить дольше шестидесяти лет.
Сосед так и не сводил с него глаз.
– Эй, парень, а ты откуда? У вас там что, не знают, что такое Шестьдесят?
– У нас это называется «Время», – вывернулся Арвардан. – Я оттуда. – И указал большим пальцем себе за плечо.
Но только через четверть минуты сосед отвел от него тяжелый, испытующий взгляд.
Экая подозрительность, скривил губы Арвардан, Тот карикатурный землянин его детства был, однако, взят с натуры.
– Она пойдет со мной, – говорил старик, кивая на свою добродушную жену. – Ей срок только через три месяца, но она решила, что ждать не стоит – лучше уж пойти вместе. Так ведь, толстушка?
– Ну да, – хихикнула она. – Дети все переженились, живут своим домом, я им буду только в тягость. Да мне и невесело будет без моего старичка, уж лучше мы уйдем вместе.
Тут все пассажиры углубились в подсчеты, сколько кому осталось времени – учитывались и месяцы, и дни. Жены спорили с мужьями.
Решительный мужичок в тесном костюме выпалил:
– Мне осталось ровно двенадцать лет, три месяца и четыре дня. Двенадцать лет, три месяца и четыре дня. Ни больше, ни меньше.
– Если, понятно, раньше не умрешь, – резонно заметил кто-то.
– Чепуха. Я не собираюсь умирать раньше. Разве я похож на такого, который умрет раньше? Мне еще жить двенадцать лет, три месяца и четыре дня, и пусть только кто попробует с этим спорить.
Стройный юноша, вынув изо рта длинную щегольскую сигарету, мрачно сказал:
– Хорошо, если кто высчитывает свой срок с точностью до дня. А много ведь таких, которые заживаются после срока.
– Это точно, – подхватил другой, и все негодующе загудели.
– Я не против, – продолжал молодой человек, то попыхивая сигаретой, то красиво смахивая с нее пепел, – не против, если человек тянет после дня рождения до следующего Дня Совета. Может, ему дела надо уладить, мало ли. Но эти трусливые паразиты, которые стараются дотянуть до следующей переписи и отнимают хлеб у молодых…
К ним, как видно, молодой человек питал личную неприязнь.
– А разве возраст всех и каждого не регистрируется? – мягко вмешался Арвардан, – Ведь трудно, должно быть, долго тянуть после дня рождения?
Все промолчали, не скрывая своего презрения к наивности вопроса, и наконец кто-то дипломатично произнес, будто закрывая тему:
– Да и несладко, по-моему, жить после шестидесяти.
– Особенно фермеру, – энергично поддержал другой. – Когда полвека проработаешь в поле, дураком надо быть, чтобы не радоваться, что уходишь. Но если ты чиновник или, скажем, бизнесмен…
Супруг с сорокалетним стажем рискнул высказаться, считая, видимо, что ему, как скорой жертве Шестидесяти, терять уже нечего:
– Тут все зависит от того, кто у тебя знакомые. – И многозначительно подмигнул. – Я знал человека, которому исполнилось шестьдесят через год после переписи восемьсот десятого года, и он жил, пока его не накрыли в перепись восемьсот двадцатого. Тогда ему было шестьдесят девять. Шестьдесят девять, подумать только!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
